“Русский мир” как пугало для мигранта

02.02.2019 0 Автор Lidia Mikhalchenko

Миграционная служба в Стокгольме совершила подлог и нарушила право соискателя убежища на переводчика. Кроме того, сотрудники ведомства проигнорировали поданную доверенность и отказывались сотрудничать с представителем беженки, ничем законным свой отказ не мотивируя.
Чиновники настаивали на беседе с доверителем лично, что противоречит шведскому законодательству и Конвенции о статусе беженцев. Человек сам вправе выбирать, кто будет представлять его интересы в официальных структурах и для реализации этого права достаточно выразить свою волю в заявлении и заверить его подписями: своей и свидетеля.
Инцидент произошел 11 января 2019.

Рассказывает представитель организации Vayfond:

“Речь идет о молодой женщине, матери троих маленьких детей. Старшему четыре года, младшему семь месяцев. По нашим данным это семья действительно нуждается в убежище, их преследуют на родине по политическим мотивам. Швеция – не первая страна, где они ищут спасения. Мужа моей доверительницы депортировали из Германии после нескольких лет ожидания статуса беженца. Человек в большой опасности. Чтобы избежать той же участи, его жена приехала в Швецию и тут “сдалась” властям.
По свидетельству беженцев, там, в Германии, семье попалась недобросовестная переводчица, которая во время собеседования говорила сотрудникам ведомства, что у чеченцев на самом деле нет никаких проблем, что эта семья прибыла в Европу “за пособием”. Конечно, после такого перевода шансов остаться в стране у людей практически не было. За них ходатайствовал правозащитный центр “Мемориал”, но их все равно выдворили.

Из-за прошлой неудачи с русскоязычной переводчицей, моя доверительница попросила в этот раз чеченского.

Мы выстояли несколько часов в очереди и попали на прием к служащей-арабке. Заполнили предварительную анкету, указали, что просим чеченского переводчика. Чиновница попросила указать еще хоть какой-нибудь язык.

Вписали русский, но с пояснением, что это на крайний случай. Полное интервью будет только на чеченском языке. Нам сказали, окей, мы ищем специалиста. А потом просто позвали русскоязычную служащую по имени Ирина. Было очевидно, что нужного переводчика они и не пытались позвать.

Кроме того, мы выявили подлог – в анкете моей доверительницы был указан русский язык, а чеченский убрали! Думаю, у руководства миграционной службы есть прекрасная возможность установить ответственных. Известны дата и время нашего визита, мы составили и направили заявления о происшествии в несколько инстанций.

Но на этом наши злоключения не закончились. Мы хотели вернуть чеченский язык в анкету для дальнейших действий, а именно, для собеседования, где беженке предстояло дать о себе полную информацию сотруднику прокуратуры и изложить причины бегства.

Напомню, что женщина приехала с тремя маленькими детьми. Любая мать знает, что в такой ситуации ты сильно ограничена. Поэтому она вручила мне доверенность общаться с чиновниками от ее имени.

Документ у меня не приняли! Требовали дополнительных бумажек и присутствия заявителя. Хотя, в том-то и состоит смысл составления доверенности, – перепоручить дело другому и не находиться рядом.

По правилам самого же ведомства, эта простая процедура занимает пару секунд: записали данные, поставили штамп, общаются с представителем. Этот путь мы, как общественники, проходили неоднократно. Правда, именно в Стокгольме оказались с мигранткой впервые. Скажем, в отделе шведского города Мальмё, куда мы обращались прежде, работают компетентные сотрудники, проблем с ними никогда не возникало. К тому же, там есть специалисты, разбирающиеся в специфике Кавказа. В этот раз мы уже не могли переиграть: обратившись за убежищем в одном городе, человек не имеет право выбрать другой. Но мы не предполагали, что в столичном миграционном отделе нам будут преднамеренно усложнять каждый этап дела.

Что характерно: многие чиновницы и ассистенты Миграционной службы, что в тот день были в зале приема, говорили на русском языке. Наверное, это и есть тот самый “русский мир”, от которого люди бегут куда глаза глядят. И это в Швеции, где мы привыкли видеть уважение прав человека!

В конце концов доверенность приняли и я стала объяснять, почему важен чеченские переводчик и прокурор, который будет принимать интервью. Моя клиентка опасается русскоговорящих, россиян, представителей России, потому что у чеченцев с Россией конфликт, и притесняют их как раз-таки российские власти. Не вынуждайте беженку разговаривать с человеком, которого она боится, она не хочет рисковать безопасностью своих родных в Чечне. А у них могут быть проблемы с властью, если информация о ее прошении просочится туда. Да, мы в курсе, что здешние работники давали подписку о неразглашении данных, но если таковые будут переданы российским спецслужбам, мы никак не сумеем доказать, что именно из-за них пострадали наши доверители и их семьи.

Невзирая на убеждения и просьбы, явилась та самая сотрудница Ирина и сказала, что дело уже у неё и это не обсуждается.

Тот, кто намеренно стер просьбу о чеченском переводчике в анкете, ответственен за то, что моя доверительница не смогла реализовать свое право на международную защиту. На закуску агрессивные чиновницы вызвали охрану, чтобы силой вывести представителя многодетной матери”.

Vayfond направил жалобу на нарушения омбудсмену юстиции. От аппарата омбудсмена пришел ответ, что описанные действия недопустимы, но принять меры не в его компетенции, поэтому он перенаправил жалобу в управление миграционной службы. Мер по существу пока не последовало.
Героиня рассказа была вынуждена пройти собеседование с русскоязычной переводчицей. Женщина побоялась раскрыть всю информацию и не предоставила поручительство от правозащитников. В связи с чем ее шансы быть принятой в Швеции упали практически до нуля. А они были довольно высоки в свете “вновь открывшихся обстоятельств” и невзирая на регламент Дублин 2, обязывающий беженцев возвращаться в первую страну, где они попросили убежище.  
Vayfond отдельно отмечает, что выбор чеченского переводчика не подразумевал никакой дискриминации по национальному признаку, а был лишь вопросом безопасности.

Тем временем, важно разобраться, почему стал возможен подобный инцидент? Почему контора, обязанная облегчать беженцам жизнь, совершила нечто противоположное?
Почему немалая часть сотрудников русскоязычные? Они беженцы, или у них в кармане прячется красный паспорт с орлом и они граждане России, готовые выявлять оппонентов власти за рубежом? В чьих интересах действует та или иная служащая и переводчик, унижающие соискателя убежища, неверно переводящие рассказ беженца прокурору? От чьего имени действует клерк, стирающий из анкеты просьбу о нужном переводчике и вписывающий другой язык, по своему усмотрению?
Мы непременно будем задавать эти вопросы шведским властям, пока не добьемся ответа.

Пока же мы попросили наших земляков, ставших беженцами в разных странах Европы описать  негативный опыт общения с миграционными властями. Нам прислали несколько рассказов. Напомним, что речь идет о госслужбах, предназначенных помогать беженцам.

О чиновниках, кого Евросоюз уполномочил адаптировать ищущих спасения и защиты людей.

“Мы просили не присылать к нам чеченского переводчика, были причины опасаться. Но на собеседование моей жены пришла именно чеченка! Она дала визитку и предлагала к ней обращаться, уже на коммерческой основе. Подобная реклама незаконна”.

“Сейчас в ауслендер гехерте – отделе по делам иностранцев в нашем районе – заправляет чиновник, которого все чеченцы дружно ненавидят, потому что он ни на одно письмо ни одного позитивного ответа не дал. С ним судиться даже пытались. И выигрывали. Из-за таких, как он, несут ущерб налогоплательщики Европы, потому что он вредит, сидя на государственной должности, а отвечает государство своим бюджетом. Он мне не дал направление на учебу, хотя закон позволял воспользоваться услугами образования”.

“На заседании по “воссоединению семьи” была русская переводчица, крайне предвзятая. У меня было ощущение, что я украл чужих детей. Сами дети были в истерике и панике. Я не мог слова вставить. Мне угрожали, что выставят за дверь, а с ними будут разговаривать отдельно. Дикий прессинг. Наверное, таким способом действительно можно выявить похитителей и продавцов детей на органы. Но так проверьте сначала, а потом издевайтесь! Мне кажется, в тот момент я бы взял любого чеченского переводчика вместо той, что была. Ювенальная система в Европе настроена против родителей. Вполне легко могут отобрать детей. Зная язык еще очень плохо, я уже понимал, что  из моих слов она переводит процентов 20, а мне и того меньше”.

“Присутствует ли в переводчиках жилка нацизма? Однозначно да! Часто сталкиваешься с нетерпимостью. В нашем бюро по мигрантам, по-моему, ни одного немца не осталось, все работники – сами мигранты. Как-то услышал кулуарные разговоры. Тогда уже хорошо понимал язык. Обсуждали беженца, о котором решили, что его депортируют. Сам человек еще об этом не знал, а чиновники потирали руки и поздравляли друг друга с успехом”.

“Мое интервью в миграционной длилось три часа. Телефон или диктофон, чтобы самого себя записать, вносить не разрешают, забирают перед беседой. Если они неверно отразят рассказ, человек не сможет доказать, что он говорил другое. Но нет статьи закона, запрещающей беженцу запись разговора. Конечно, можно настаивать, позвать адвоката.  Но обычно человек не готовится к собеседованию так серьезно и не ожидает, что телефон будет отнят. Кто был похитрее, прятали под одеждой второй телефон, а первый оставляли на входе, по требованию чиновников”.

При копировании материала, ссылка на сайт обязательна